«Всё для фронта! Всё для Победы!»{approve}

   Воскресное июньское утро только зачиналось. Горячее летнее солнце медленно поднималось из-за горизонта, но было уже сильно, чисто и радостно. Люба поднялась с рассветом, подоив корову, проводила её в стадо. В выходной день наметила себе много работы. Но пока спят ребятишки, по холодку надо было прополоть картошку. Кусты картофеля поднялись, пришла пора их приокучить. За работой вспомнила о муже, которого весной призвали на военные сборы. Люба вздохнула: трудно без мужских рук в доме, везде одна, дети-малолетки немногим могут подсобить. Она совсем забыла, сколько прошло времени.
   Вдруг Люба услышала крик во дворе. Оставив мотыгу, она торопливо направилась к дому. Около калитки увидела соседку, утиравшую кончиком платка катившиеся по щекам слёзы.
- Любушка, беда!
- Что случилось, Катерина?
- Война. Али не слыхала? Сейчас по радио объявили. Фашист проклятый напал на нас.
   Война… слов не было, комок встал в горле, немой ужас сковал всё тело Любы. Как же теперь? Что же будет? А как же Иван? Неужели больше не свидимся? Одна … с троими малолетними детишками: Ванюшке только девятый пошёл, Марусеньку в этом году в школу собрали, а Танюшке – три. Вопросы роем вертелись в голове. А может, ненадолго пришла к нам война: неделя, другая, и всё закончится.
   Люба, как и все сельские бабы, вышла провожать мобилизованных мужиков. Горько ей было оттого, что другие женщины могли хоть припасть к мужнему плечу, перекрестить их в путь-дорогу, а она так и не увидела своего Ванюшу.
   Каждый следующий день был похож на предыдущий. Днём с фермы бежала на часок домой, чтоб покормить детей, и вновь на ферму, затем на колхозный ток. Затемно уже брела она домой. Ночная синяя чернота неба, еле видные тусклые звёзды, кое-где мерцающие в облачном небе, сопровождали её. Ребятишки, не дождавшись матери, давно спали.
   Люба ждала, что вот-вот объявят об окончании войны. Но проходили недели и месяцы, а в утренних известиях радио сообщало одно и то же: «Оставили… Оставили… Оставили…».
   Фашисты рвались к Волге. От мужа пришло только одно письмо, где он сообщил, что жив-здоров, прислал номер полевой почты, куда можно было писать.
   Долгими зимними ночами Люба плакала в подушку от страха за мужа, от тяжёлой физической работы, от бабьей безысходности. Стольким хотелось поделиться с Иваном, да надо ли его нагружать своими заботами, ему труднее там, где видит смерть рядом. Всё же Люба взялась за письмо, размашистым почерком она отдавала чистому листу бумаги свои мысли и переживания.
   «Дорогой ты мой Иван Тимофеевич, - писала она, - в первых строках своего письма сообщаю тебе, что все мы живы-здоровы. Ребятишки, Слава Богу, растут. У Ванюшки валенки прохудились, таскала их к деду Егору – починил добротно. В школу с Марусей бегают по очереди: одна обувка на двоих. Твои валенки вместе с овчинным тулупом передала для бойцов Красной Армии. Всё думала, может, к тебе попадёт, а нет, так и для тебя тёплая одёжа найдётся. А закончится эта проклятая война, возвратишься домой, мы всё новое справим. В колхозе урожай, как могли, собрали. Грузовики да трактора на фронт забрали, так мы хомут не токмо на лошадей и быков, но и на коров надевали. Работали с утренней зари до вечерней, а с вечерней до утренней. Ребятишек своих и то только спящих видела. Ванюшка тоже со мной то на ферме, то в поле. Маруся присматривает за Танюшкой. Зимой-то полегче, только на ферме работа. Бабке Прасковье намедни конверт с похоронкой на сына пришёл, первый в селе, так мы все бабы собрались в её доме, наревелись вволю. Ты уж, Ванюша, береги себя. Давеча соседка прибегала, говорила, что по радио передали сообщение, мол, повсеместно окна надо затемнять, говорят, немецкие самолёты прилетали к нам. В Куйбышеве объявляли воздушную тревогу. Батюшки, испугалась я: неужто и до нас война докатилась. А в село всё едут и едут эвакуированные. Иногда с одним чемоданом женщины с детишками. Ох, беда. Передаю поклон тебе, Ванюша, от отца с матерью, от председателя нашего, от сельчан. Твоя жена Люба».
   Слова её лились, будто из сердца, а там становилось теплее.
   На ферме только и разговор между бабами о событиях на фронте. Собравшись вместе, им легче было пережить свое горе или беспокойство за близких.
   Однажды прошёл слух по селу, что собирают средства на строительство танковых колонн. Все бежали в правление колхоза и дружно подписывались. Люба тоже не осталась в стороне: подписалась на 7000 рублей. Долго копили их с Иваном, мечтали о новом доме, ведь семья-то растёт. Но в то время, когда над страной нависла чёрной тучей беда, могла ли она думать о себе.
   Люба была на ферме, когда за ней прибежала соседка.
- Любушка, говорят, секретарь райкома к нам приехал, сам Тимофей Иванович Костяеев, велел председателю народ собирать. Айда скорее!
   Люба поспешила в сельский клуб, где собрались и бабы, и старики, и любопытные ребятишки.
- Это хорошо, что вы так дружно откликнулись на призыв партии помочь фронту, - похвалил секретарь сельчан. – Однако наши соседи, саратовские земледельцы, тамбовские колхозники покупают или самолёт, или танк… Может, и среди вас найдутся такие? А? Вот я и приехал посоветоваться. Подумайте.
   Долго Люба не думала, ночная подружка-подушка совета дать не могла. Мужа рядом нет. Она сразу прикинула, что бы он сказал? Сердце подсказало, что Иван одобрил бы её решение.
   На другой день она пришла к председателю.
- Иван Фёдорович, а, сколько на танк денег надо? Чтобы фронту подарить…
- Дорого, Любаша, дорого, я слышал тысяч пятьдесят.
   В это время в контору зашёл Костяев.
- Пятьдесят?! – переспросила Люба. – У меня таких денег нет…
   Она тяжело вздохнула и направилась к выходу.
- Подождите, Любовь Алексеевна,- остановил её секретарь райкома. – А запасы хлеба у вас имеются?
- Пшеница-то есть, но это же не деньги. Зерно надо смолоть, муку продать, только тогда это будут деньги. Но что я одна смогу сделать….
- Ну, - улыбнулся Костяев, - в этом мы вам поможем.
   Через некоторое время Люба перечислила нужную сумму, секретарь сдержал своё слово и помог продать хлеб.
   В феврале 1943 года Люба стояла на импровизированной трибуне, председатель Вавилов направил её митинг, посвящённый передаче бойцам Красной Армии танковой колонны «Куйбышевский колхозник», построенный на средства, собранные с трудящихся области.
   Сначала Любовь Алексеевна услышала страшный гуд, грохот. Сбоку она услышала удивлённый возглас:
- Вот они – наши танки…
   Люба увидела, как один за другим шли танки, на башнях она разобрала надпись «Куйбышевский колхозник», невольно она стала считать. Один, два… пять…десять… пятнадцать. А они всё шли и шли. У трибуны разворачивались и выстраивались по линейке. Любовь Алексеевна прочитала на одной из башен свою фамилию. Прочитала и обмерла. Шутка ли, её имя на башне боевой машины.
Когда ей предоставили слово, от волнения она забыла все торжественные фразы, которые по несколько раз прокручивала в голове, потому сказала просто:
- Передавая танки, мы верим, что они будут в надёжных руках, и фашисты почувствуют на своей шкуре силу наших ударов…
   А про себя ещё подумала: «Может, и Ванюшу моего сбережёт от смерти это грозное оружие и отомстит за полуголодное детство моих ребят, за бабьи слёзы».
   Через некоторое время в село пришло письмо. Незнакомый почерк сообщал о боевых подвигах советских танкистов, в конверте Люба нашла газетку с заметкой «Любовь Суслова бьёт фашистов…»

Дата начала голосования ещё не наступила!